вот он я

Воздух: рецензия

Увы, для свежевыложенного номера «Воздуха» успел написать только одну рецензию — ее и выкладываю.

Наталия Черных. Закрытый показ картины: Стихотворения 2012-2017 / Предисл. Т. Виноградовой. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — 168 с.


Поэтика Наталии Черных отличается универсальностью: траектория её нового сборника пролегает между установкой на связность и принципиальным пуантилизмом, раздробленностью впечатлений. Системообразующие тексты «Закрытого показа» — стихотворные эссе и элегии: книгу начинает «Происхождение», в котором ведётся мерцающая игра между одушевлением и обратной объективацией вещей, — игра, продолжающая мотивы романа Черных «Неоконченная хроника перемещений одежды», возникнет в «Закрытом показе» ещё не раз. Как правило, вещный мир в этих стихах выделяется какой-то принципиальной непонятостью, оставленностью. Вещь, предмет, материя — знаки, скорее, не принадлежности, а отсутствия владельца: «капли старого масла на стенах // окаменела пыль тревоги и лени / ноет надежда». Это касается даже максимально «близких к телу» предметов. Например, комплект постельного белья в стихотворении «Трёхгорская роза» мыслится как саван — танатологический мотив усиливается двумя финальными строками: «лишь цвет остаётся / лишь цвет остаётся» — явная отсылка к знаменитой фростовской двусмысленности. Лучше, внятнее, чем вещи, — голые стены, которым убранство не нужно: «лучше старых стен нет ничего / им неведома жалость / и не нуждаются в жалости». Для Черных важно само ощущение места: сначала должно быть место, потом его наполнение. Место можно обжить, в него можно вернуться: сквозь материальные детали пробивается нематериальное ощущение. Именно оно — основной мотив центрального текста книги, «Агрикантины», и здесь как раз, как ни парадоксально, вещи вступают в свои права. В отличие от большинства стихотворений Черных, в «Агрикантине» предметы находятся на своих местах и излучают витальность: «Здесь чистят бокастые яйца, / здесь лук вырастает у входа в ящиках винных. / Здесь арку над входом в подвал обвили огурцы, / к ним прислонились пахучие стебли томатов и тыквы. / Здесь хорошо». Изображается некий Эдем, земной рай («не рай, а нечто поближе»): несмотря на приземлённость, в контексте всей книги это место с античным звучанием (в котором угадываются и плоды агрономии, и совсем уж прозаичная «кантина») выглядит именно что метафизично. И «стихотворные эссе», такие, как «Благословенье ворон», и условно-сюжетные стихотворения с сексуальной тематикой объединяются главным приёмом Черных — сменой точек зрения. В стихах других поэтов такая смена вызывает ассоциации с кинематографом. Черных будто бы обходится без этого посредничества: её лирический субъект в разном темпе перемещается по времени и пространству (см. поэму «Путешествия слабослышащей»), и они лишь иногда сгущаются в «не время-пространство, а место», в некую точку сборки. Такова финальная поэма книги «Ноев автобус», где случайный набор людей объединён общей рамкой путешествия (время от времени они эту рамку покидают — и это опять-таки можно прочитывать как танатологический намёк). В некоторых текстах речь стремится к фрагментарности (неслучайно здесь появляется имя Айги): «белый воздух / белая река // придите / видите // Белая текла / полынья спасительная / жгучая / маково гореть // чтобы прожитая смерть / намёрзла на смерть». Перед нами увеличение темпа, «мышление опущенными звеньями». Но, например, в парной к «Агрикантине» «Аквантине» фрагментарность скорее создаёт ощущение выступающих из тумана очертаний: стихотворение пронизано зыбкими, «погодными» образами; это тоже своего рода тот свет — но уже не рай, а что-то вроде сектора М1 из книги Линор Горалик.

Платок едущей между двух сокольничьих женщины / открывает светлые волосы. / — Я не зла, — говорит, — я охота и есть. / Я стремлюсь не к тебе и не от тебя, / сонный ты мой муженёк. // Я лишь вполне осознала, как перемещаются вещи.
вот он я

(no subject)

***
Идти и отстреливать звуки; своим
появлением сегментировать разговоры
встречных; вклинивать в ролики поперечных
палки; банить жуков комаров и всяких
кровососущих; шугаться альтернативных
фактов (превышающих в габаритах
по сумме трёх измерений); ложе
подготавливать ртутному воздуху каждым
шагом; вламывать вламывать клеить
мелочь дыхания; романтик и неглубокий
эконом; след годящийся для засыпки
тонкой книжки; лошади из музея
в панцирях; таксидермист запил;
медник проспался
вот он я

(no subject)

***
Ночь не вонзается никогда,
утро — редко,
а день, застающий врасплох, ———
всегда. Проверяй себя
и пересобирай:
голова на месте,
звездочки гаснут в руках,
саднит мочевой пузырь.
Печатай, как в старину:
для наборщиков; как сейчас —
для скроллеров; как———————нибудь
не умрешь совсем,
вернешься одним глазком,
разомкнутым подзамком,
раскопанным позвонком.

Легко ли, что был
пружиной, когда
качался маятник,
постаментом, когда
валился памятник,
сталью камнем а не
сталиным каменевым,
элементом, чье имя
катается по языку,
подходит ключом к замку —

легко ли тому позвонку?
вот он я

(no subject)

***
Слип слип
соскользну
в сон
Это моё твоё
это моёт шандон
Спи
дигонщик
спи
дибук
через не буду
через не бу
Утопай во сне
причащайся див
как Садко на дне
в окруженье дев
Там на дне новой искренности
в день славянской письменности
споёт
хор из букв
хер, ук, йот

Слип слип
слизываю с коры
сахар и соль
язык смычок
кора канифоль
связь между игрой
и глубиной
как между корой
и твёрдостью лубяной
Всё под легкой корой
уплотнено трудом
сидит Слотердайк
редактирует третий ком
вынимает и вынимает
из головы шар
в нем лесбийским ленивцем грустит
мировая душа

Слип слип
проскользну
внутль
(втянув крючки
и прочую утварь)
шар пустой
я в нем моллюск
сейчас помолюсь
и ещё провалюсь
четвёртое измерение
четыре ди
моя голова
у меня в груди

Стук стук
снаружи
время быстрого сна
я боюсь
что за веками
тишина
шов и шов между ними
слит слит
ещё две минуты
слип слип
вот он я

(no subject)

***
И брошенные на произвол судьбы сады,
и рекордные урожаи, сжатые на экранах
ноутбуков, смартфонов, и ветви под грузом плодов,
и мох, окунувшийся в бездну светобоязни,
и ржавчина на инструментах, и глядящая сквозь компост
полиэтиленовым взором нетленная Марианна,
и комнатные растения, высохшие в горшках,
и чернильные баррели в принтерах благодарны за обновленье

Наверху разворачивается атмосферный фронт,
останавливается и думает, нападает,
и в небесный учебник вписывается глава
из истории вечной борьбы голубых и серых;
золотильщики берут в оборот сети 4G,
для которых весь мир наконец солярий,
и фамилии из республик бывшего СССР,
движущиеся по карте, ей вовсе не в тягость

И кухни, где воскуривается табак
от беспокойства, и города, чьи названья
возвращают себе значения: ключ гремит,
дальняя речка отдалена, а магнитные горы тянут,
и сканворды в старых журналах, до которых дошли
наконец-то руки, и фазы луны, до которых
вдруг есть дело (соперник Ахилла — Гектор; сажать семена
на ущербе крест-накрест) благодарны за обновленье

Скотобойни работают, очистители сточных вод
безотказны и небрезгливы, турбины электростанций
генерируют что положено; ракеты от скуки хотят
играть в города, и заметьте, как стало тихо,
будто круглые сутки утро, зря тратящее на нас
золотой запас, но зато и каждого недомерка —
урну, камешек, желтую сумку с яндекс-едой —
награждающее наполеоновской тенью

И оптоволокно, даже не требующее молока
за вредность, его пакеты, советы, запреты
нас хорошо развлекают, и мы смеемся, и
нарушаем, и наказуемы, и, наконец, исчезаем,
наши отметины превращаются в солнечные часы,
коротающие и удлиняющие время,
и перечисление длится без нас, но включая нас,
и мы благодарны за обновленье
вот он я

(no subject)

***
в окне прозападный закат
во времени четверг
в игре компьютерной берсерк
сам черт ему не брат

тьма низких истин ворожит
в подвальных закромах
и забывает никомах
о чем отец брюзжит;

глядит на отмерший порок
— уж как он был хорош —
и времени вонзает нож
в подставленный кадык